357

Жарким июльским утром температура тела
падает, чтоб достичь нуля.
Горизонтальная масса в морге
выглядит как сырье садовой
скульптуры. Начиная с разрыва сердца
и кончая окаменелостью. В этот раз
слова не подействуют: мой язык
для тебя уже больше не иностранный,
чтобы прислушиваться. И нельзя
вступить в то же облако дважды. Даже
если ты бог. Тем более, если нет.

В прошлом те, кого любишь, не умирают!
В прошлом они изменяют или прячутся
в перспективу.
В прошлом лацканы Уже; единственные
полуботинки
дымятся у батареи как развалины буги-вуги.
В прошлом стынущая скамейка
напоминает обилием перекладин
обезумевший знак равенства. В прошлом ветер
до сих пор будоражит смесь
латыни с глаголицей в голом парке:
жэ, че, ша, ща плюс икс, игрек, зет,
и ты звонко смеешься: "Как говорил
ваш вождь,
ничего не знаю лучше абракадабры".


ХVI



Четверть века спустя, похожий
на позвоночник
трамвай высекает искру в вечернем небе,
как гражданский салют погасшему навсегда
окну. Один караваджо равняется двум
бернини,
оборачиваясь шерстяным кашне
или арией в Опере. Эти метаморфозы,
теперь оставшиеся без присмотра,
продолжаются по инерции. Другие предметы,
впрочем,
затвердевают в том качестве, в котором ты
их оставил,
отчего они больше не по карману
никому. Демонстрация преданности? Просто
склонность
к монументальности? Или это в двери
нагло ломится будущее, и не проданная душа
у нас на глазах приобретает статус
классики, красного дерева, яичка
от Фаберже?
Вероятней последнее. Что - тоже метаморфоза
и тоже твоя заслуга.
Мне не из чего сплести
венок, чтоб как-то украсить чело твое
на исходе
этого чрезвычайно сухого года.
В дурно обставленной, но большой квартире,
как собака, оставшаяся без пастуха,
я опускаюсь на четвереньки
и скребу когтями паркет, точно под
ним зарыто -
потому что оттуда идет тепло -
твое теперешнее существование.
В дальнем конце коридора гремят посудой;
за дверью шуршат подолы и тянет стужей.
"Вертумн", я шепчу, прижимаясь к коричневой
половице
мокрой щекою. "Вертумн, вернись".